Адрес: 115035, Москва,
ул. Садовническая, 52/45, Центр (НПЦ) "Холокост"
(схема проезда).
Тел/факс: (495) 953-33-62
8-915-091-5321
E-mail: center@holofond.ru

Индекс цитирования

Deutsch English

Освенцим глазами освободителей

Василий Яковлевич Петренко, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант в отставке
Один из освободителей Освенцима
 

ДО И ПОСЛЕ ОСВЕНЦИМА

Из книги
 

Меня, не раз видевшего своими глазами гибель людей на фронте, поразила такая невиданная жестокость нацистов к заключенным лагеря, превратившимся в живых скелетов.

Об отношении немцев к евреям я читал в листовках, но в них ничего не говорилось об уничтожении детей, женщин и стариков. О судьбе евреев Европы я узнал уже в Освенциме. Я приехал туда 29 января 1945 года.  

В тот день, когда я приехал в Освенцим, там насчитали семь с половиной тысяч оставшихся в живых.

Нормальных людей я не видел. Немцы там оставили немощных, остальных угнали 18 января – всех, кто мог ходить. Больных, ослабевших оставили: как нам сказали – всего было более десяти тысяч. Немногие, те, что могли ходить, убежали, когда наша армия подошла к лагерю. 

Я заходил не только в бараки, потрясшие меня своим видом, мне показали также и помещение, где отравляли газом у входа в крематорий. Сам крематорий и газовая камера были взорваны.

Потом я увидел детей… Жуткая картина: вздутые от голода животы, блуждающие глаза; руки как плети, тоненькие ножки; голова огромная, а все остальное как бы не человеческое – как будто пришито. Ребятишки молчали и показывали только номера, вытатуированные на руке.

Слез у этих людей не было. Я видел, они пытаются утереть глаза, а глаза оставались сухими…
 

 

Василий Васильевич Громадский, полковник в отставке

Он со своими солдатами одним из первых вошел в лагерь смерти

 

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

 

26 января войска штурмовали город Аушвиц. Каменные дома, автоматчики, снайперы. Солдаты забрасывали их гранатами и шли дальше. Иногда даже оставляли немцев в тылу. Главное, как вспоминает Громадский, - на Запад, как можно скорее. В бою за Аушвиц Громадский был ранен в руку. Легкие ранения получили еще двое солдат. За городом был лес. Вдруг его начали обстреливать. Примерно час рота продвигалась вперед под артиллерийским огнем. Трое солдат погибли. К 16 часам лес вопреки карте исчез. Солдаты обнаружили неизвестный объект, обнесенный колючей проволокой: "Мы понятия не имели, что мы обнаружили. Мы ничего не знали о существовании концлагеря под Аушвицем и тем более не знали о том, что там происходило". Громадский вспоминает, что немецкие автоматчики дали несколько очередей и наступила тишина. Людей видно не было: "Там были ворота на замке, я даже не знаю, был ли это центральный вход или еще какой. Я приказал сбить замок. Никого не было. Прошли метров двести, видим - бегут к нам узники, человек 300 в полосатых робах. Мы насторожились, нас предупреждали, что немцы переодеваются... Но это были действительно узники. Они плакали, обнимали нас, одна женщина пыталась угостить сахаром. Они рассказывали, что тут уничтожали миллионы людей. Я до сих пор помню, они нам сказали, что одних детских колясок из Освенцима отправили 12 вагонов. Они показали нам трубу крематория и сказали, что там сжигали людей. Они хотели, чтобы мы осмотрели лагерь. Я лишь заглянул в барак". Прошло всего 40 минут. Дальше прибежал связной и сообщил, что в полутора километрах к северу на лагерь наступают немцы, и Громадский со своим взводом отправился отражать атаку. Больше он в Освенциме не был. Но именно Освенцим стал его главным воспоминанием о войне: "Я провел на фронте 9 месяцев, 30 марта 45-го под Ратибором был тяжело ранен. И смерть солдата была понятной, он воюет. Мы привыкли. А уничтожение детей, мирных людей - это был шок".

 

 

Толкачев Зиновий Шендерович, украинский график и живописец
Побывал в Освенциме сразу после его освобождения

 

ЛИЗА
 

Освенцим, февраль, 1945 г.

Я стою у окна в помещении бывшей комендатуры лагеря и уста мои повторяют: “Лиза…Лиза…”.

За окном зимняя ночь. Снежные хлопья бьются в стекло. В комнате – тишина, лишь изредка нарушаемая сонными возгласами. Спят мои товарищи. Спят солдаты-освободители. В дали за окном зияют черными пробелами бараки. Безмолвные, угрюмые…

Это было сегодня утром. Я шел к железной дороге мимо вещевых складов. Еще накануне вьюга засыпали все, намела всюду снежные дюны. Возле полуоткрытых дверей одного из складов валялась куча тряпья. Не успел я дойти до второго склада, как оттуда торопливо вышли две женщины. Одна из них забежала вперед, приближаясь ко мне. Я невольно обратил внимание на детские ботинки, болтавшиеся на шнурках в ее руке. Они были неодинаковы. Один больше другого. Разного цвета…

Лиза! Лиза, подожди! Не спеши, - кричала вторая женщина.

Женщина с ботиночками остановилась, обернулась на зов. Она стояла уже рядом со мной. Я увидел ее, изможденное голодом, лицо в морщинах, покрасневшие веки, скорбный взгляд единственного глаза. Из пустой впадины другого текла по лицу гнойная слеза.

Подруга догнала ее.

Я спросил у женщины с одним глазом, почему она взяла два разных ботиночка, и тут же добавил, что я художник, мне необходимо все узнать.

- На память… Я это взяла на память! – прижав к груди ботинки промолвила та, которую звали Лизой. Тяжелая слеза вновь поползла по лицу. Мы вошли в склад, где были все защищены от порывов налетавшего ветра. И здесь между обувью тысяч и тысяч мертвецов я услышал из уст второй женщины рассказ об обреченных…

* * *

Неистово отбивалась мать, вырывая своих детей из рук эсесовцев. Один из них ударил ее чем-то острым в глаз. Она потеряла сознание… Подруги ее спасли, выходили. Потом пришли освободители.

Но не отошла, не могла отойти память о прошлом, о детях, о похищенном человеческом счастье.

Последнее уносила Лиза из Биркенау, из Освенцима, последнее и единственное – два ботинка, два разных ботиночка. Один такой же коричневый, и другой синенький, такие же, какие носили ее дети…

- Что они с нами сделали, что они натворили! – закончила горестно и гневно рассказ о Лизе ее подруга. Внимание мое теперь было приковано к рассказчице. Во всем ее облике, постати было что-то страшное, какой-то резкий контраст. Большие серые глаза, черные брови и ресницы и грубо постриженные поседевшие волосы: матовое чистое девичье лицо и… согнутая уродливая фигура с повисшими, как плети, руками…

Я глядел на нее и слушал. Это была новая повесть, трагичная, как тысячи других.

…Она не давалась. Она защищала свою девичью красоту, честь и достоинство. Эсэсовцы затоптали ее нежное тело, тело совсем юной девушки…

Я не могу оторвать глаз от этого молодого лица. Столько жизни излучало оно, столько угадывалось в нем былого очарования, аромата весны…

Лиза!.. Я смотрю в холодную темную ночь, ощущая грозную поступь времени. Надо мной звучат аккорды…

Все в этом образе было изумительно, ясно и гармонично: и лицо, и руки, и складки одежды, и фон необычайного пейзажа скал.

Чем больше смотрели на нее, тем загадочнее улыбалось ее лицо. На нем светились и играли мысли и чувства. Такой видел ее и писал великий Леонардо.

Аккорды, лютни и виолы… Музыканты и певцы, рассказчики и поэты окружали Монну-Лизу.

Она тихо и ясно улыбалась всему миру на протяжении веков. Миром, спокойствием, счастьем материнства светились ее глаза…

Глухой свист пурги заглушают нежные звуки музыки…

Что они с ней сделали? Что натворили? Разбили сердце, оскорбили, подло надругались…

Буря стихает. Ветер смолк. Снежной пеленой окутало, сдавило мир. Вокруг – угрюмая настороженная тишина. Время будто остановилось… Две согнувшиеся женские фигуры торопливо уходят, исчезают. Два образа сливаются в один…

Я стою у окна в помещении коменданта Аушвица и смотрю в темную ночь…

Белым инеем покрыты дороги из Освенцима… Где-то далеко-далеко, на путях к Берлину, движутся потоки людей. Взбешенные эсесовцы бегут от Советской армии, заметая следы, угоняя из лагерей смерти еще уцелевших заключенных. Метели засыпают снегом это шествие. Над ними свистит ледяной, колючий ветер…

Лиза…Лиза…Монна-Лиза!


 

Запах стоял страшный…


«Мы до последнего момента не знали, что идем освобождать концлагерь. Мы шли на городок Освенцим, а оказалось, что вся территория вокруг этого польского городка была в лагерях...- рассказывает Иван Мартынушкин, в 1945 году ему 21 год, он старший лейтенант, командир пулеметной роты 322-й стрелковой дивизии.- Я со своей ротой подошел к ограде, но уже стемнело, и мы не пошли на территорию, а заняли какое-то караульное помещение за пределами лагеря. Наверное, там жила лагерная охрана. Помню, там было очень жарко натоплено, мы даже подумали, что немцы приготовили для себя теплое помещение, а тут мы пришли... Батареи были такие горячие, что мы там за ночь полностью просушились: погода была сырая, да еще приходилось по дороге форсировать какие-то речушки. А на следующий день мы начали зачистку вокруг лагеря. Там огромный поселок - Бжезинка, солидные кирпичные дома стояли, и когда мы начали по нему двигаться, нас обстреляли. Не из лагеря. Из какого-то здания 2-3-этажного, казенного, может, это школа была... Мы залегли, дальше продвигаться не стали и связались с командованием: попросили, чтобы по этому зданию ударили артиллерией. Мол, разгромим - и дальше двинемся. А нам вдруг ответили, что артиллерия не ударит, потому что тут лагерь, а в лагере находятся люди, и поэтому мы должны были даже перестрелок избегать, чтобы шальные пули никого случайно не зацепили. И тут мы поняли, что это была за ограда».
...

Вспоминает Иван Мартынушкин: «Было уже светло, когда мы увидели людей за оградой, они вышли из бараков. Мы сначала решили, что это фашисты или охрана лагеря. Но они, видимо, догадались, кто мы, и начали приветствовать нас жестами, что-то кричать. Нас разделяло сплошное ограждение, очень высокое - метра четыре, не меньше, колючей проволоки... Мы вошли в лагерь только к вечеру, только после выполнения своей боевой задачи по очистке местности...

Узники были одеты по-разному: у кого-то только роба, кто-то накинул на робу пальто или какую-то накидку, кто в одеяло кутался... Мы к тому времени уже несколько месяцев шли через Польшу, так что польский язык немного знали. Но те люди, которых мы видели, по-польски не говорили. Кажется, там были венгры. Или венгерские евреи - летом 1944 года в Освенцим привезли несколько сотен евреев из Венгрии. Нельзя сказать, что мы с узниками общались: разговоров не было. Объяснялись в основном жестами: они все время старались нам руки пожать, окружить знаками внимания...

Некоторые держались на ногах, даже были в трудоспособном состоянии, но у всех были черные, изможденные лица. Были и такие, кто не мог подняться: они сидели, прислонившись к стенам барака. Мы и в бараки эти заглянули... Страшное впечатление. Зловоние такое - даже входить туда не хотелось. На нарах лежали люди, которые были не в состоянии подняться и выйти. Воздух и без того жуткий, а к нему еще примешивался какой-то странный запах, может, карболки...

Мы и печи видели, кажется, они были взорваны. Мы тогда не знали о предназначении этих печей, думали, что просто сжигали умерших, чтобы не хоронить... Дело в том, что когда мы шли по Украине, по Польше, то встречали маленькие концлагеря, на несколько сот человек. И в этих лагерях тоже были печи-крематории, в них пепел, кости... Но мы считали, что немцы в таких печах избавлялись от трупов, когда люди сами умирали от истощения, от тяжелой работы... Только потом, когда начался Нюрнбергский процесс, мы поняли, что именно за лагерь мы освободили под Освенцимом».

То, что увидели красноармейцы в Аушвице, потрясло их. Когда стало известно, что под Освенцимом стоит страшный концлагерь, в Аушвиц были направлены корреспонденты дивизионной газеты 38-й армии «За нашу победу!» Ушер Маргулис и Геннадий Савин. «Начальник политотдела сказал, что наша задача - войти в лагерь вместе с наступающими частями, с нами пошла группа разведчиков,- рассказывает Ушер Маргулис.- Мы должны были побеседовать с узниками, сфотографировать печи. Но не все получилось: узники говорили по-французски, мы только обменялись с ними несколькими словами по-польски и по-немецки. Печи оказались взорваны немцами. Но мы встретили женщину в полосатой одежде, она оказалась полькой - а я знал польский язык,- и женщина согласилась показать нам лагерь. С ней мы вошли в кирпичное здание, двух- или трехэтажное, и заглянули в комнаты, двери были не заперты. В первой комнате была целая гора детской одежды: пальтишки, брючки, курточки, кофточки. Многие с пятнами крови. В другой комнате стояли ящики - обычные, товарные, примерно метр на полтора,- заполненные зубными коронками и золотыми протезами. Вся комната завалена коробками с челюстями. Страшно смотреть было. В третьей комнате были ящики, заполненные состриженными женскими волосами - оказывается, они тоже шли в ход. И напоследок женщина привела нас в комнату, заполненную изящными женскими сумочками, абажурами, бумажниками, кошельками и другими кожаными изделиями. Она сказала: «Все это сделано из человеческой кожи». И тут нас как к полу пригвоздило, мы дар речи потеряли».

 
Версия для печати