Адрес: 115035, Москва,
ул. Садовническая, 52/45, Центр (НПЦ) "Холокост"
(схема проезда).
Тел/факс: (495) 953-33-62
8-915-091-5321
E-mail: center@holofond.ru

Индекс цитирования

Deutsch English

Холокост в искусстве

НОВОСТИ

13.08.2014. Холокост глазами собаки. Короткометражная драма "Брут" станет вторым фильмом трилогии Константина Фама "Свидетели"

Сценарий ленты "Брут" основан на рассказе Людвига Ашкенази, выдающегося писателя, жившего в Чехии и Германии. В центре сюжета - немецкая овчарка по кличке Брут. Ее еще щенком разлучают с любимой хозяйкой. Война и расовые законы, человеческие жестокость и подлость - вот что ждет ее... Из питомника собака попадает в концлагерь, где манипуляциями, дрессировками безобидного домашнего любимца превращают в сторожевого пса, в зверя-убийцу, готового наброситься даже на вырастивших и любивших его людей... Подробнее 

"Три куклы" Тамары Москаленко, или рефлексия русскоязычной израильтянки  на учебное пособие д-ра Ирит Абрамски ("Яд Вашем")

Меня зовут Тамара Москаленко. Я живу в Израиле, в Ашдоде около 20 лет.  Я делаю кукол в разной технике. И хотя занимаюсь этим направлением не очень давно, но весьма увлечена этим делом. Изобразительным искусством увлекаюсь всю жизнь, пробовала лепить, но профессионального художественного образования у меня нет. Первых своих кукол делала в технике мягкой скульптуры около шести лет назад, а лепить кукол из пластика начала только два года назад. Меня привлекают светлые, радостные темы, а потому в основном это темы детские. Мир сказки, мир ребёнка, надежды и эмоции, наполняющие детский мир - это мне хочется отражать через своих кукол.
Но недавно ко мне обратился Григорий Рейхман с предложением сделать совсем иную работу на самую болезненную и печальную тему: сделать работу о Холокосте. Первая моя реакция была такова, что это несовместимо с куклами. Кукла, это не скульптура, где уровень обобщения может отразить глубину трагизма и это меня сначала останавливало. Однако Гриша принёс мне вашу книжку "Три куклы", я прочитала о судьбах бывших девочек, прошедших через ужасы гетто и мне стало понятно, что я могу приобщиться к этой серьёзной теме, выразив глубину этой темы на контрасте. Я представила маму с дочкой в тревожный момент перед отправкой в гетто. Печаль и тревогу матери, которую страшит судьба семьи, судьба дочки и недоумение ребёнка, который забирает с собой самое ценное - куклу. Кукла - это символ счастливого детства, мирной жизни, это самое светлое пятно в тёмной композиции из двух фигур мамы и девочки, одетых в тёмные одежды ... И это светлое пятно, как символ мирной жизни в которую верит ребёнок и пронесёт этот символ через все ужасы войны.
Мне кажется, что таким образом кукольный вариант моего отражения темы визуально дополнит текст вашей книги. Спасибо вам огромное за эту важную работу. Тема Холокоста не может не волновать сердце. Все мы причастны к ней, к судьбам людей, прошедшим этот ад и тех,кто не выжил в огне Катастрофы... Моя мамочка родом из Киева. К счастью, моим бабушке и дедушке удалось увезти мою маму из Киева буквально накануне захвата города немцами. Иначе и их не миновала бы судьба тех, кто ушёл в последний путь в Бабий Яр... Родственники, которые не уехали тогда, погибли, как и большинство евреев, оставшихся в Киеве. Светлая память тем, кто погиб и не дожил до мирных дней...
Я сделала несколько фотографий своей кукольной композиции и представляю на ваш суд. Желаю вам творческих успехов в вашей важной просветительской работе!
С уважением Тамара.



ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО

ЖИВОПИСЬ

Клейнер, Илья
. Россия

Лурье, Борис (1924 - 2008). США. Бывший узник Рижского гетто, концлагерей Саласпилс, Штуттгоф и Бухенвальд

Моносзон, Абрам. Россия. Родители художника стали жертвами Холокоста


МУЗЫКА
 
Шварц, Исаак, композитор, народный артист России. Желтые звезды. Концерт


ОПЕРА

Вайнберг М. Пассажирка.
Сюжет оперы посвящен судьбе бывших заключенных и надзирателей Освенцима. Главная героиня постановки, бывшая надзирательница Освенцима Лиза, через 15 лет после окончания Второй мировой встречает на трансатлантическом лайнере одну из узниц лагеря.
Сюжет взят из новеллы польской писательницы Зофьи Посмыш, которая опиралась как на собственный опыт заточения в Освенциме и Равенсбрюке, и на мемуары своей подруги Марты Савицкой. Подробнее

Маскатс А. Валентина.

В основу либретто легли мотивы биографии Валентины Фреймане, пережившей Холокост и получившей впоследствии широкую известность в Латвии на ниве кинокритики. Подробнее


КИНО

Холокост. Фильмография.
Аннотированный список художественных и документальных фильмов о Холокосте. Он не претендует на полноту: режде всего,  в нем описаны фильмы, посвященные теме Холокоста или позволяющие осветить один из ее аспектов, которые получили большой общественный резонанс, доступны для просмотра и могут быть использованы во время занятий со школьниками и студентами. Т. к. информация о них собиралась из различных источников, некоторые описания могут быть не совсем точными.
Заинтересованным в изучении еврейской темы в отечественом кинематографе рекомендуется книга Мирона Черненко "Красная звезда, желтая звезда" (Internet: www.rjews.net)
 
Художественные фильмы

Воскресший Адам (Германия — Израиль, 2008)
Колоски (Польша, 2012). Рецензия
Мальчик в полосатой пижаме (Великобритания - США, 2008)
Непокоренные (СССР, 1945). Реж. М. Донской
Свет вокруг (США, 2005). Рецензия
Тайна
(Франция, 2008)
Феникс (Германия, 2014)

Документальные фильмы

Беса: обещание. 2012
"Night Will Fall" ("И опустится ночь")


КОМИКСЫ
 
Магнето (компания «Marvel Comics»)
Никогда больше (Симпсоны и Освенцим)



Аарон (Аркадий) Гуров. Большая Сарабанда Терезинштадта
Ретардация
Этот текст не является предисловием ни к партитуре БСТ, ни к публичному ее исполнению. Я вообще противник излишней ретардации на пути к восприятию музыки, хотя в литературе это - законный прием: замедление действия перед развязкой. Поводом написания этого текста явились неоднократные обращения ко мне коллег за разъяснением связи между стилистическим строем музыки и словом "Терезин", заявленным в названии.
Причем, часть этих обращений последовала не от русскоязычных слушателей, что было бы естественно, поскольку в России, сколько я помню, какая бы то ни было информация о концлагере "Терезин" (он же "Терезиенштадт") попросту отсутствовала. Вопросы последовали и от коренных израильтян, и от урожденных американцев, которые уж по-любому должны были бы помнить эти вещи из школьного курса истории. А потому, прекрасно сознавая бессмысленность вербальных интерпретаций музыки, а также крайнюю ограниченность своих знаний об истории Терезина (каковую историю сам я узнал уже в Израиле, и которой посвящено много книг на разных языках) - я все же рискну сформулировать некий, как сейчас говорят, "мессер" - с целью избежать как недоумения публики, так и обвинений в оскорблении памяти узников Терезина, как погибших, так и уцелевших.
Географически это место находится в 60 км от Праги. Сейчас там не живут, а содержат этакий мемориально-туристический аттракцион на манер Освенцима в Польше или Бухенвальда в Германии. Исторически же разница между Терезином и всеми остальными концлагерями и гетто - огромна.
Терезин, организованный как лагерь в 1940 году и расформированный в 1944, не относился к ведомству Гиммлера. Он состоял на балансе министерства Геббельса (пропаганды). Короче говоря, он представлял собой такую же "потемкинскую деревню", как и знаменитые действа, срежессированные на Беломор-Канале сталинским МГБ перед "прогрессивной интеллигенцией Запада" чуть раньше в 30-е годы.
Городок проходил в немецких документах под названием "Терезиенштадт", его население составляли евреи, свезенные туда из тех мест, которые находились под особенно пристальным вниманием либеральной прессы тех стран, чье общественное мнение принималось к сведению в Берлине. Я говорю о евреях из Скандинавских стран, Голландии, Бельгии и т.п., частично - и из Чехословакии.
Терезин был огорожен, как лагерь, но люди жили там не в бараках, а в нормальных квартирах, носили нормальную одежду, хотя и с желтыми нашивками, и ели, хоть и впроголодь, нормальную еду, а не баланду. Днем они работали на здесь же организованных предприятиях и сельхозобъектах, а вечером могли развлекаться. В Терезине был настоящий симфонический оркестр, настоящие театры - оперный и драматический, настоящие кабаре с концертными программами и настоящие художественные выставки. Все эти служители муз - писатели, драматурги, актеры, режиссеры, музыканты, композиторы, певцы и танцоры - тоже были настоящими, и очень высокого класса.
При этом все они были узниками.
Настоящими узниками.
Настоящими - в отличие от "специальных" денежных купюр, отпечатанных Рейхсбанком и введенных администрацией на территории лагеря. На этих купюрах был изображен Моисей со скрижалями и надписи по-еврейски. Подлинность статуса узников была обеспечена тем простым фактом, что всякий раз, когда лагерь наполнялся (ибо понятно, что количество мест в нем было ограничено), его опорожняли, т. е. вывозили его обитателей в лагеря уничтожения - в тот же Освенцим или Треблинку, где с ними церемонились не больше, чем с евреями из других мест. А Терезиенштадт был готов принять очередную новую партию переселенцев.
Теперь в музее "Терезин" все это можно увидеть - и эти купюры, и эти картины, фотографии, афиши, и макеты декораций для спектаклей. Можно услышать подлинную музыку, написанную в Терезине и купить диски. Можно посмотреть фальсифицированную кинохронику снятую немецкими операторами по заданию министра пропаганды Геббельса.
Можно услышать рассказы очевидцев - и узнать, например, о том, что композиторы Терезина отчаянно вписывали в свои оперные партитуры дополнительные строчки к партии детского хора. Выдумывали для детей имена несуществующих в либретто персонажей, чтобы обмануть германское начальство (требовавшее точности в исполнении партитуры), чтобы тем самым хоть на месяц, хоть на неделю, на день, на время спектакля отсрочить отправку маленьких хористов из Терезина в лагерь смерти.
И вот уже здесь в Израиле я понял, что должен каким-то образом к этой истории прикоснуться. Но в задуманной пьесе стилизация исключалась с самого начала - ведь каждый, кто хочет, может прослушать диски с оригинальной музыкой композиторов-узников. Я поставил себе задачу: вытащить все это из себя, из своего опыта, добиваясь при этом максимальной эмпатии.
Я так старался вообразить себя там и тогда, как будто я - один из них! И однажды это удалось. Я увидел себя на концерте в Филармонии Терезина, не помню уж - в зале или на сцене, но отчетливо помню это ощущение.
Ощущение того, что пока звучит музыка, над всеми нами, над нашим привычным отчаянием, сидящим уже глубоко в костях, витает еле ощутимое дуновение нелегально просочившейся надежды, хотя надеяться, по-существу, не на что. Впоследствии, уже совершенно при других обстоятельствах, это ощущение напоминало о себе неявными отголосками. Но это было - как фантомные боли. А то, настоящее, уже не возвращалось.
Ощущение ретардации - замедления исторического сюжета перед самой развязкой земной судьбы.
(На рукописи А. Гурова надпись: 1 июля 2001 г. Рукопись, вложенная в черновики партитуры, обнаружена в 2003 году).
 За месяц до своей трагической гибели А. Гуров написал статью, где раскрывает причину своего обращения именно к этой теме. Рукопись статьи была найдена в его бумагах в 2003 году Мириам Гуровой. "Большая Сарабанда Терезинштадта" исполнялась в Иерусалиме, Москве, Екатеринбурге, Львове и в Ужгороде. В Киеве она прозвучала в концерте, посвященном 60-летию трагедии Бабьего Яра - в одной программе с произведениями композиторов-узников, погибших в гетто Терезинштадт
(Комментарий американской журналистки Ирины - Рахель Гедрич)
Полный текст:

http://gurov-music.info/publ/aaron_arkadij_gurov_bolshaja_sarabanda_terezinshtadta/1-1-0-5




                                                        
Тема Холокоста в театре                                                   
                                        
                                   Боль романа сквозь музыку спектакля

           «Жизнь и судьба» В. Гроссмана на сцене  Малого Драматического Театра - Театра Европы Льва       Додина. По следам  премьеры в Израиле в июне 2010
  В искусстве трудно быть правдивым. Истина всегда относительна и зависит от времени, восприятия зрителя, давления внешних  сил,  непредвиденных  внутренних обстоятельств. Необходим талант, усилия многих людей. Да много ли еще?! Как важна просто удача, совпадение желаемого с действительным…. Но главное, как сказал на репетиции «Трех Сестер» Анатолий Эфрос, – «это просто идти по пути правды, хоть и не все дойдут до цели…»
Так не дошел до цели прекрасный, далеко не оцененный еще творец живого слова В. Гроссман, не увидевший при жизни  свое детище живым – напечатанным и читаемым миллионами, ожидавшими после  прожигавших душу военных повестей бесстрашного  военного корреспондента В. Гроссмана  его роман «Жизнь и судьба».    27 лет  текст лежал похороненный, уничтоженный всесильной властью  - с 1961 по 1988, когда впервые появился отдельным изданием с купюрами, казалось утраченными навсегда. Но и эта «рукопись не сгорела» и была восстановлена полностью … Случай? Друзья? Судьба самого романа  как продолжение судьбы героев, погруженных в свое странное трагическое время и искренно желавших понять, где же правда? Неужели она порождает смерть и унижения, или наоборот возвышает человека даже в безнадежной ситуации?!  И кто же тут герой, и возможно ли Добро перед лицом всесильного Зла, которое тоже меняет маски?! И что же такое, в конце концов Истина, и где же Человек в каждую минуту своего бытия? Кто он – гонимый или гонитель, обвиняемый или обвинитель – жертва событий, в которых ему остается только одно – не терять рассудок и верить…. Ибо есть свет – любовь и движение природы, продолжающей творить?!…
Труд В. Гроссмана тем и потрясает, что не дает ответа ни на один вопрос. Подобно роману «Война и мир» Л. Толстого известные события истории 20 века – идеи мировой революции, всеобщего равенства , национального возрождения, построения идеального общества, приведшие к кровавой резне ради великого будущего по всей Европе, в произведении гениального автора растворены в «жизни и судьбах» множества обычных людей, конкретные минималистские психологические реакции которых и  составляют  подлинную картину  - музыку истории, в которую погружены и сейчас мы все...
Выразить ее можно сценически по-разному. В 1990 г в театре «У Никитских ворот» Марк Розовский представил спектакль «Все течет» в котором столкнул на маленькой сцене лишь два женских монолога – матери Штрума, погибшей в гетто и украинской крестьянки, задушенной голодом. Дизайн пространства был тоже предельно прост:  рядом две звезды  - желтая и красная , находясь внутри  которых , как в символах , предопределивших   все личные события,  и говорили героини. Контраст был и в выборе актрис – чернобровой семитки и  круглолицей блондинки. Режиссер воссоздал из разных кусков текста монолог украинки, пережившей ужас государственного насилия  1930 гг и построил его в тон реальному письму из Бердичевского гетто матери Гроссмана - спички, зажегшей пламя всего романа. Спектакль был душераздирающе точен  трагической общностью  людей, вовлеченных в водоворот своего времени, и просто «топил» зрителя, захваченного его «спокойным  - объективным» течением...
   Лев Додин в Малом Драматическом Театре   пошел по другому пути. Пять лет напряженных поисков единственного решения вместе со студентами, переигравшими на учебных репетициях почти каждую строчку романа. Поездки на места событий – в Гулаг и Освенцим. Работа с документами, разработка сценических возможностей каждого героя в предлагаемых  обстоятельствах по ту и эту сторону тюрьмы.. Спуск в шахту времени был бесстрашным и требовал от каждого полной и абсолютной самоотдачи. Так возникла, как и в прежних спектаклях  «Гаудеамус», «Братья и сестры» - непредсказуемая  актерская и режиссерская импровизация  как образ коллективного разума  со- творцов спектакля от высшего до низшего, для которых  представлять Гроссмана – огромная ответственность и путь к самопроверке.  Текст при этом свободно перекраивается, оставаясь точным по сути замысла, но не по деталям времени и пространства.  Из сорока часов этюдов, сыгранных поначалу в марте 2007 г в Петербурге, Лев Додин  изваял   театральный памятник всем жертвам геноцида 20 века всего лишь на три с половиной часа.  Как ему это удалось? В чем тайна этого спектакля, увенчанного в этом году множеством премий? И в чем его слабость?...
13  метров постоянной не меняющейся декорации  - двухэтажное полуразбитое трюмо с фотографиями любимых,  кровать в центре, стол справа  и перекрывающая все пространство личной жизни – волейбольная сетка, превращающаяся при подсветке и  костюмах  в полоску или с бушлатами  в лагерный пейзаж  - универсальное пространство всего 20 столетия любой страны Европы 30-40гг, в котором личная жизнь при внешней раскованности,  по замыслу авторов,  - та же тюрьма. Художник Алексей Порай-Кошиц вслед за режиссером  создал концептуальную декорацию в лучших традициях российской сценографической школы. Влияние говорящего минимализма Давида Боровского , одним занавесом решавшего всего Гамлета, ощущается в визуальном почерке его последователя. В конструкции А. Порай-Кошица , актерам остается только соответствовать . И в большинстве случаев им это удается.
Игорь Иванов и Владимир Селезнев создают в параллели – по ту или  эту сторону железной решетки  образы заключенных мучеников веры – искренних ленинцев, одного из создателей Коминтерна  Мостовского в немецком концлагере и его исполнительного наследника Абарчука в Гулаге. Как и в романе Гроссмана, где им отведено центральное  место  служителей коммунистической идее, переступавших через свои привязанности во имя высоких идеалов, так и в спектакле актерам удается почти в унисон разработать тему самообмана, иллюзий, приведших и того и другого к трагедии крушения человеческой личности. И если у Мостовского
 И. Иванова этот момент краха обозначен сдержанно, скупыми штрихами - теоретически  в диалоге со своим дьявольским порождением  - гестаповцем Лиссом,  то у Абарчука В. Селезнева деградация происходит практически – он превращается в жалкое подобие человека, умоляющего о пощаде « не у фашистов, а у своих!»  у вора в законе Бархатова, который в конце концов, пользуясь всеобщим страхом и безнаказанностью,  убивает «начальника».
Олег Дмитриев –Лисс и Игорь Черневич –Бархатов, а позже  - завкадрами московского НИИ  Ковченко блистательно играют силу зла, получившего официальную  легитимацию. И хотя в романе Лисс изображен автором в общении с Эйхманом и Гиммлером «бескровным» идеологом, желающим быть лишь на вершине власти среди избранных, в спектакле Малого Драматического Театра он страшен именно своим потенциалом неограниченного  уничтожения инакомыслящих. (что и происходит позже в романе, где по его приказу  после доноса сжигают всех сопротивлявшихся, в том числе и его «учителя»)
 Его – Лисса    равнодушную доброту, понимание проблем жертв, которые в романе исповедуют и следователи Лубянки на допросах аналогичного мученика веры Крымова, отражает, как в зеркале,  в спектакле Игорь Черневич. Актер  рисует  образы советских подонков  - убийцы Бархатова и начальника Ковченко  с очарованием и привлекательностью удава, обхватившего шеи  обреченных и лишь размышляющего,  когда же, и кого,  и сколько стоит удавить…
В тон ему  на сцене и артист Александр Кошкарев , изображающий  распространенный при любой диктатуре  тип стукача по убеждениям   - идеолога НИИ Шишакова и замполита танковой дивизии Гетманова. Оба его «героя», уничтожающие талантливых ученых и военачальников – как и у Гроссмана - доказательство гнилости диктаторских систем, где бездарности захватили власть.
На их фоне  судьба гения физики Штрума (артист Сергей Курышев), превратившегося из «совести эпохи» в сломленного предателя своих единомышленников, подписавшего лживую. бумагу в угоду властям об «отсутствии репрессий» ради продолжения своей научной карьеры – лишнее доказательство величия государственного колосса, подавлявшего  всех без разбору. Ибо после перехода «черты совести»  теоретик вряд ли уже сможет творить. И этот надлом души якобы свободного человека актеру удалось точно передать в своем герое!...
Что же остается человеку с его страстями, желаниями в атмосфере всеобщего страха? Как сохраниться, не поддаться, не сойти с ума, остаться самим собой, верным своей внутренней правде, которая во все времена – Свет и Добро?!
Женя Крымова  Елизаветы Боярской решается искупить всю свою жизнь с ее ошибками и радостями самовольной ссылкой в тюрьму к осужденному бывшему мужу.  «Ему трудно. Я должна быть с ним»  В романе дан только намек на ее душевный выбор. Измученный на допросах Крымов получает от нее передачу с запиской , где слова «твоя Женя» для него что освежающий дождь после пожара. В спектакле Женя  Е. Боярской , обретающая на наших глазах свое счастье с генералом Новиковым (психологически точная работа - удача Данилы Козловского!),  уже находится вместе с заключенными по ту сторону тюрьмы, счастливая, просветленная от  сознания своего единства с теми, кого надо  «пожалеть»!
Тема человеческой «доброты», а не «Добра, во имя которого можно и переступить»
органично прозвучала в устах Олега Рязанцева, проникновенно сыгравшего «Иконникова», заключенного в немецком лагере.  «Я верю в доброту старухи, давшей напиться немецкому раненому. Она необъяснима.» В романе его герой, подобно Жене, делает свой выбор – отказывается строить «газовню» для невинных евреев. И получает пулю.
Еврейская тема  у Гроссмана  – камертон проверки на человечность. Из боли потери матери  рождается весь текст , взаимосвязанный с «Черной книгой» и «Репортажем из Треблинки» ….. Скрытый болевой вопрос романа :  «Почему Это Было Возможно?!»  Решен ли он в спектакле?  Мне, как исследователю, долгие годы связанному с документами музея ЯДВАШЕМ, было очевидно, что  образ еврейской Катастрофы, точно воспроизведенной Гроссманом,  в спектакле потонул в общечеловеческих универсальных вопросах и  настоящего воплощения не получил. Ненатурально, однообразно, жалостливо, как образ человеческой слабости,  звучит через весь спектакль голос Татьяны Шестаковой, читающей письмо матери  Анны Павловны Штрум. Актриса подчеркивает надрыв, деланно улыбается, ее героиня лишь удивляется - не возмущается - принимает анормальность своего положения, как овца покорно следует на убой. Весь смысл Бердической трагедии ,  как и всего Холокоста был в контрасте  - живого и мертвого, предельно человечного и узаконенного звериного. Анна  Штрум  была культурной, образованной, сильной, красивой,  имевшей до последнего часа  поклонников и, ни о чем не думая, заботившейся о других. Ее любовь к сыну, как у любой «Аидише маме» была безумная до самоотречения.  В ее словах «Живи Витя!, Живи вечно!» - не только благословение дитяти, но и страстная жажда самой жить вечно, а не умирать,  как скоту. Она оставалась нормальной, прекрасной и живой даже за чертой – в этом была суть еврейского геноцида! И В. Гроссман в сценах гибели мальчика Давида и Софьи Левинтон, обретших друг друга перед смертью,  в описании обитателей поезда в Освенцим, максимально связанных со всем миром живых,  это показал.
Не решен с этой точки зрения  в спектакле и образ самого Штрума. В романе есть ключевая сцена его столкновения с Ковченко, представленная актерами только как издевательство над еврейскими фамилиями. Это достаточно поверхностное представление о еврействе Штрума, который ощущает у Гросмана  в тексте свою связь со всеми поколениями гонимых иудеев
    «Штрум опустил голову, и уже не было профессора, доктора наук, знаменитого ученого, совершившего замечательное открытие, умевшего быть надменным и снисходительным, независимым и резким.  Сутулый и узкоплечий, горбоносый, курчавый мужчина, сощурившись, точно ожидая удара по щеке, смотрел на человека в вышитой украинской рубахе и ждал….»
 Сергей Курышев играет и надменность, и снисходительность, и независимость, и резкость, но только не это вечное ожидание удара , которое и есть путь иудея  как изгоя среди народов. Точно угаданные национальные черты актрисой Дарьей Румянцевой  в «иудейской девице Надежде» и тем более формально исполняемые идиш зонги положения не спасли. В спектакле Малого Драматического Театра благодаря Т. Шестаковой и С. Курышеву  прозвучала скорее российская ностальгия по утраченному еврейству, но не голос самого  еврейства  с его органикой и неповторимыми интонациями. Тут тоже необходимы были поездки на  «Хитров рынок»,  еврейскую натуру, изучение истории и культуры!
 Этот единственный недостаток не перекрывает, но  резко выделяется на общем фоне очевидных достоинств спектакля как художественного целого.  Лев Додин  совершил творческий подвиг – сумел синтезировать в небольшом пространстве и времени образ  диктатур Сталина-Гитлера, как две капли воды похожих друг на друга по методам подавления личности,  и при этом остаться, как и В. Гроссман,  на стороне Человека.
Это проявляется в  точно воссозданной политической   атмосфере эпохи, где  голос Левитана со сводками Совинформбюро переплетается с  любимыми стихами, с которыми мальчики уходили на войну;  в меховых манто якобы свободных людей намеренно перемешанных с лагерными бушлатами  и полосатыми робами зеков,  (прекрасная работа художника по костюмам Ирины Цветковой), скульптурных любовных сценах на фоне безнадежных арестантов;    в овеществленных диалогах с собственной совестью  уже осужденных и еще пока не схваченных, защищающих свою мнимую независимость, прикрывающих страх…( И вам тоже я не могу помочь!...)  в характерных звуках,  передающих  голоса эпохи. Режиссер разрабатывает тему всеобщей духовной  Катастрофы по принципу музыкальных ассоциаций, где светская жизнь входит в тюремный ритуал как естественное продолжение. Так очередь за лагерной баландой  лишь жестом и словом преобразуется в железнодорожную кассу, рядом с которой встречаются уже в Москве  родные сестры Люда Штрум  и Женя.Крымова. И это продолжение органично, ибо по мысли В. Гроссмана и Л. Додина  вся жизнь в стране подобна разветвленному Гулагу…И только сам человек способен найти в себе внутренние силы при любом испытании не сломаться и пережить, сохранив в себе душу живой.
Через весь спектакль проходит мелодия Серенады Шуберта «Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной…», исполняемая заключенными по дороге на работу.
Ее нет в романе, но в ней, угаданной режиссером,  – его боль, авторское сочувствие  к человеку, переносящему на своих плечах тяготы истории. Глубокая тихая печаль, как в романсе, слышится в советском лагере. Шум тысяч ног, шагающих одновременно,  как на марше, - в немецком. Но и там, и там тоскуют о том же – о любви и покое. В эпилоге в духовом оркестре у раздетых перед крематорием жертв звучит та же бессмертная серенада, как завещание и просьба о мире, сочувствии и милосердии ко всем  ныне живущим братьям и сестрам в духе всего романа … Это  театральный аналог гроссмановскому  итогу: «Света было так много, что сквозь него приходилось продираться как сквозь заросли. Он беспокоил, мешал….» Удивленные, потрясенные  и даже  раздраженные  уходили зрители со спектакля, где вместе с театром вспоминали свое прошлое….
«Не надо оберегать душу от сильных впечатлений, потому что в бездействии она умирает…» -  Лев Додин. Его работа по роману «Жизнь и cудьба» - призыв  к бесстрашию, обновлению и  возрождению …
 Злата Зарецкая, искусствовед
(Опубликовано в еженедельном приложении к газете "Вести" "Окна", 8 июля 2010 года, Израиль)
Фото: сцены из спектакля. В. Васильев


  
«Трудное  возвращение Самуэля Бака»
 
Именно так следует назвать персональную выставку 116 работ замечательного израильского художника, бывшего узника Вильнюсского гетто Самуэля Бака,  которая состоялась в художественном павильоне мемориального комплекса «Яд ва-Шем. Выставка была организавана в декабре 2006 года благодаря щедрой поддержке целого ряда благотворительных фондов США, Великобритании и Швейцарии.  На торжественном открытии присутствовало не менее 200 человек. Среди официальных лиц следует назвать Посла Литвы г-жу Асту Скаисгириту Лиаускиене, (Asta Skaisgiryte Liauskiene), известного писателя и друга художника Амоса Оза, директора «Яд ва-Шем» Авнера Шалева, главный куратор выставки Иегудит Шендар, и т.д. 
  В своих небольших, но достаточно ярких эмоциональных выступлениях директор «Яд Вашем» Авнер Шалев, писатель Амос Оз и главный куратор выставки Иегудит Шендар не скрывали радости по поводу возвращения картин и самого художника в Израиль, подчекривали вклад Маэстро в увековечение памяти о жертвах Катастрофы, его понимание глобальных проблем, стоящих перед человечеством в современных условиях.  Не обошлось без музыки, без печен на идиш, их исполнила молодая певица Анат Ацмон (дочь руководителя театра на идиш Шмуэля Ацмона.  Самуэль Бак родился в Вильно(в то время территория Польши), в «Литовском Иерусалиме» и начал рисовать в раннем возрасте, проявляя при этом незаурядный талант. Свое семейство Самуэль характеризует как светсвое, но гордящееся своей принадлежностью к еврейству. Первая выставка картин юного художника  прошла в далеко не «галерейных» условиях и не в торжествественной обстановке, а в Виленском гетто, в 1943 году. Бабушка и дедушка его была зверски расстреляны в Понарах, а отец Йонас убит за несколько дней до освобождения Вильнюсса советскими войсками в июле 1944 года. Сам Бак и его мать чудом избежали гибели, найдя убежище на чердаке Бенедиктинского монастыря – они уцелели лишь вдвоем из большого семейства. «Когда Советы освободили нас, нас было двое из 200 человек от 70 или 80-тысячной еврейской общины...» С 1945-по 1948 годы они прожили с матерью в лагере перемещенных лиц в Ландсберге (Германия).  
  В 1948 году Бак репатриировался в Израиль, где он учился в академии искусств «Бецалель». С 50-х учился, жил и творил в Париже, в Риме, в Израиле, в Швейцарии и США, поселившись в Массачусетс.
  Сам художник, комментируя открывшуюся выставку говорит: «Сказать по правде, я все еще ошеломлен фактом, что моя поездка закончилась на финишной черте, и ничто не может для иметь большего значения, чем эта выставка в «Яд ва-Шем» - не знаю, есть на земле другое место, которое больше соответствует показу моеих работ. Эти картины были моим домом на протяжении всей моей жизни  и моих опытов. Это картины, в которых вы являетесь неотъемлемой частью. Если это не возвращение домой, то, в таком случае, я не знаю, что же это?..»
  Самуэль Бак творит уже 60 лет. Будем надеяться, что он порадует нас новыми интересными работами. 
  С. Бак. Мальчик из гетто, Ландсберг, 1947
  С. Бак на фоне картин
Текст и фото Григория Рейхмана(Израиль)
Опубликовано в "Новостях недели" ("Еврейский камертон")


                                          Девятилетний художник

 Моя приятельница Рахиль Сарабская, учительница гетто, в холодный зимний вечер января 1943 года пришла ко мне с талантливым школьником, девятилетним Залманом Баком. Она хотела показать мне его рисунки.
 Я присмотрелся к его работам, к его юному мальчишескому лицу со светлыми шелковыми волосами, большими голубыми глазами, глядящими на свои тонкие прозрачные пальчики с едва заметной улыбкой, напоминающей улыбку Мадонны, – и я подумал, что в этом мальчике с особой силой проявились  черты, которые присущи нашему народу.
В этих рисунках и набросках на клочках бумаги было что-то словно уже виденное мною, но непостижимо уловленное юным художником, даже при всей незавершенности образов. Я чувствовал: скрытый в этом мальчике талант еще только раскрывается, – но как же много обещают эти легкие, будто летящие штрихи!
– Что такое экспрессионизм? –  тихо, но настойчиво  спросил он меня. Его вопрос меня порядком озадачил. Учительница рассмеялась. – Я вчера был в читальном зале на улице Страшуна 6, –  обратился он ко мне на идиш. – Я там прочел в одной книге слово «экспрессионизм» и ничего не понял. Я спросил у своей учительницы, но она сказала, мы спросим у вас, что это значит.
Я пытался ему объяснить, но мои слова не были ему понятны, не дошли до него.
– Знаете что, – перебивает он мои объяснения, – нарисуйте это.
– Я не могу это сделать, мой дорогой, – ответил я ему.
– Как это, возможно – не нарисовать, что знаешь? –  приподнимает свои плечики девятилетний человечек, и его глаза становятся глубоки и темны, как уголь.
В тот  вечер я узнал, что в гетто появилась еще одна звезда – Залман Бак. 
В гетто Залман Бак примерно с месяц. Полтора года он со своей мамой прятался на чердаке монастыря. Настоятель монастыря по ночам приносил им пищу. Они надеялись, что таким  образом  переживут войну.
 Залман понимал свое положение не хуже взрослых. Он видел через щель чердака, как ведут на расстрел евреев. Карандаш у него был, бумага тоже, и он целыми днями рисовал. Рисовал и летом, и зимой, когда мороз едва не сковывал его тонкие пальчики, – сидел в уголке и рисовал, даже в тот день, когда самолеты бомбили город и подожгли крышу монастыря, где они скрывались. Было это зимой, в мороз. Едва живые они покинули свое убежище и, так как им негде  было  скрываться, им пришлось пойти в гетто.
 Художники гетто были поражены его талантом. Рахиль Суцкевер, знакомая вильнюсская художница, взяла его к себе. Она коллекционировала его рисунки, как драгоценные бриллианты. В пасху 1943 года в фойе гетто-театра была открыта художественная выставка. Пол, стены были заняты рисунками Залмана Бака, которые он принес с чердака монастыря, но были экспонированы и новые рисунки. Запомнилась мне одна картина, – как ведут с работы евреев и немцы обыскивают их у ворот гетто. Второй рисунок – гетто ночью, рисунок чернилами. А третий рисунок автор назвал «Я попался» – полицейские обнаружили автора в «малине» и ведут его на расстрел.
 Рисунки Залмана  я выделил отдельно, хотя на выставке были представлены с десяток виленских живописцев, однако премию живописи гетто заслуженно получил он.
                                                                             * * *
  Август сорок третьего года. Приближался день ликвидации гетто.  Пятница. Улица полна крика и шума, лицами, тревожно освещенными закатом, и всякого барахла. Словно толпа сумасшедших. Еврейка с горшком субботнего чёлнта трется среди людей, она спешит к пекарю купить к субботе хлеба и одновременно кричит: «Расстреляли моих трех детей!». Старик бьет себя в грудь и просит смерти. Дети носятся по улицам и переулкам. Врачи несут покончившего с собой человека…
Я пришел на Госпитальную улицу 7, где живет Залман. Он с самого утра занят работой. Его ручки с засученными рукавами  мнут смоченную водой глину. Из бесформенного куска глины возникает бородатая голова, которая гордо возвышается над широкими мощными плечами.
– Это будет Моисей, наш учитель, так, как он выглядел, – говорит художник.
Мать Залмана рассказывала: «Вот уже неделя, как он мнет своими пальчиками  глину и что-то лепит. Откуда он откопал эту глину, – я не знаю. Где  он этому научился, – я не знаю. Вчера была лунная ночь. Он встал, когда все спали. Сказал: «Я должен это увидеть, не так, как все это представляют. Убежал от меня. На рассвете  вернулся домой и уснул в уголке».
                                                                        * * *
В последний раз я видел Залмана за несколько часов перед тем, как вырваться из гетто. 12 сентября 1943 года был днем, который должен все решить.  Я знал, что завтра меня здесь не будет, или я погибну с оружием в руках, вырываясь  из окружения, или  буду пробираться через леса к партизанам. И я решил пойти попрощаться с юным художником.
Госпитальная улица уже на три четверти мертва. Дома взорваны динамитом, дворы насквозь просматриваются. Встречаю доктора Фельдштейна, бывшего директора каунасской гимназии. Он постарел и поседел, словно посыпан  пеплом, губы дрожат и что-то шепчут.  Спрашивает у меня, что делать? Я советую ему сегодня же уйти в город к своим нееврейским друзьям, которые обещали его укрыть.
Мы вдвоем зашли к Залману, было время захода солнца, но комнатка выглядела не так, как прежде. Когда снимали рисунки, кое-где отпала штукатурка. Стены, которые были украшены работами Залмана, теперь оголены и в трещинах. В углу подоконника стоит слегка поврежденная скульптура Моисея. Залман,   тихий, расстроенный,  заглаживает поврежденную щеку фигуры. Вчера была стрельба, и пролетевшая пуля слегка задела голову Моисея…
  Бежав к партизанам через леса и болота, через немецкие заслоны, я не позабыл о Залмане-художнике. Через связных, которые из лесов ходили в Вильно, я узнавал, где он. Через партизанских командиров  пытался помогать ему, вырвать его из плена, но все попытки ни к чему не приводили.
  И вот Красная Армия освободила Вильно. К своей огромной радости я узнал, что Залман жив! Ему удалось спастись вместе с матерью.
Много кошмарного пришлось им пережить, однако в конце концов литовский профессор Стакаускас, руководитель городского архива, спрятал их в самом архиве, в Игнатовском переулке. Там Стакаускас устроил убежище, где укрыл молодого художника вместе с матерью и еще четырнадцатью евреями.
                                                                    * * *
– Вот так выглядел Моисей, – показал мне Залман на рисунке, который  тут же при мне набросал. – Верхнюю одежду повредили, я ее еще буду восстанавливать, вы увидите.
– А где твои рисунки, нарисованные в гетто? – спросил я и тут же пожалел, что посыпал соль на его раны.
– В лагере я оставил весь альбом с рисунками, возможно, кто-нибудь его найдет, но мне он все равно не нравится...
Мы ушли на Суботичскую улицу, где находился концентрационный лагерь, – последний осколок гетто. Когда Красная Армия уже находилась в пригороде Вильно, фашистский батальон принялся расстреливать оставшихся евреев. Благодаря вооруженному сопротивлению, несколько сот человек  спаслись, но многие, не сумев вырваться из окружения, были убиты. Среди расстрелянных мы обнаружили альбом Залмана. Он валялся раскрытым под лучами солнца, и часть рисунков была залита священной кровью.
 
 Цит: Суцкевер Аврахам. Из Виленского гетто. Воспоминания.//Пер. О. Л. Хайкиной и Н. А. Шварцамана - М.: Центр и Фонд «Холокост», 2008 - С., с. 95-99 

              Бруно Шульц, сказочник из гетто
 19 февраля 2009 года в иерусалимском  "Яд ва-Шем" впервые открылась выставка  фресок изумительного еврейско-польского писателя Бруно Шульца, трагически погибшего от рук гитлеровцев в Дрогобычском гетто 19 ноября 1942 года. 
  Мы предлагаем пользователям нашего сайта узнать о жизни, творчестве и гибели художника из публикации известной израильской журналистки Ирины Солганик Человек с улицы Крокодилов.
На фоторепродукции: одна из фресок Б. Шульца, выставленных в "Яд ва-Шем"


                                     ИСКУССТВО ХОЛОКОСТА
 "Я стою на пороге жизни и смерти зная, что не останусь в живых. В такую минуту мне хочется проститься со своими друзьями и трудами Свои работы я завещаю еврейскому музею, который обязательно будет создан после войны. Дорогие друзья! Евреи! Не дайте этой Катастрофе повториться!

(Из завещания художника Гелы Зекштейна, Варшавское гетто, август 1942).

В мемориальном комплексе "Яд ва-Шем" можно найти и музей, в котором выставлены картины, графические работы, гравюры, карандашные наброски. Вроде бы, обычные пейзажи, портреты, жанровые зарисовки. Но подписи под картинами выдают одну их особенность. Даты смерти, точнее, гибели авторов навязчиво повторяются: 1942, 1944, 1945 Из кратких биографий многих из этих художников следует, что в самом начале своего творческого и жизненного пути они были молодыми людьми. А затем следует фраза, объясняющая, что мы не в обычном художественном музее: "убит в Освенциме", "депортирован в Терезин", "содержался в Дранси"Еще более поражают даты выполнения самих работ - 1939, 1940, 1941

Музей искусства Холокоста был открыт в 2005 году как неотъемлемая часть мемориального комплекса "Яд ва-Шем". Выставленные здесь портреты, пейзажные и жанровые зарисовки, показывают нам Катастрофу в новом ракурсе. Как выясняется, искусство было живо в самых нечеловеческих условиях , в подполье, в лагерях смерти, в гетто... Работы этих художников и их краткие биографии  дань памяти людям, жертвовавшим всем, чтобы выразить себя в этих нечеловеческих условиях. Даже перед лицом чудовищной Катастрофы, еврейская душа упорно отказывалась молча умирать.

Занятия искусством в условиях Катастрофы были сопряжены с чудовищным риском и трудностями. Раздобыть в тех условиях необходимые материалы было практически невозможно. Тем более людям, находившимся на грани физического и духовного истощения. Тем не менее, искусство существовало и даже сумело пережить своих создателей. Выставленные здесь работы  это не только свидетельство, но и гимн творчеству человека и его великому мужеству.

Шарлотт Саломон (1917, Берлин - 1943, Освенцим)
Среди представленных здесь работ и биографий есть и история Шарлотт Саломон. В 22 года Шарлотт, студентка Берлинской художественной академии, была вынуждена оставить в нацистской Германии родителей и эмигрировать на французскую Ривьеру, где жили ее бабушка с дедушкой. Это место по всем признакам казалось безопасным. Но нацисты оккупировали Францию, бабушка и дедушка Шарлотт в отчаянии покончили самоубийством, а сама 23-летняя девушка пережила тяжелейшую депрессию. Для излечения врач посоветовал ей возобновить занятия живописью. Шарлотт начала цикл автобиографических работ, описывающих судьбу евреев в Германии. Свой цикл она назвала "Жизнь? Или театр?" В то же время она рисовала французские пейзажи и потрясающие портреты, которые были обнаружены сотрудниками мемориального комплекса "Яд ва-Шем" лишь спустя много лет.

Летом 1943 года она вышла замуж, родила ребенка, но затем вместе с мужем, Александром Наглером, была арестована и отправлена в Освенцим, где оба они погибли. Шарлотт Саломон (1917, Берлин  1943, Освенцим) ныне признана одной из величайших художниц ХХ века. Многие ее работы и эскизы бесследно исчезли. Скорее всего, были просто уничтожены. Но то, что удалось сохранить, теперь выставлено в постоянной экспозиции музея "Яд ва-Шем". Эта экспозиция стала вечным памятником ее таланту и творчеству.

Карл Дойтч (1894, Антверпен -  1944, Бухенвальд)
Художник-самоучка Карл Дойтч (1894, Антверпен  1944, Бухенвальд) создал в 1941 году в Антверпене, в разгар Второй мировой войны, великолепный подарок ко второму дню рождения своей дочери: иллюстрированную Библию, включавшую 99 работ гуашью. Во исполнение заповеди "и расскажи сыну своему" он не ограничился простым повествованием и снабдил его потрясающими гравюрами. Карл Дойтч и его супруга, Пола, погибли в лагере смерти. Но их дочь, Ингрид, спрятанная семьей крестьян-католиков, выжила и чудом сохранила Библию, иллюстрированную отцом. Погибший в Бухенвальде Дойтч оставил после себя нетленный памятник  яркое свидетельство полного краха злодейских замыслов нацистов, стремившихся уничтожить не только тела, но и души евреев. И то, что он хотел оставить своей дочери как личное наследство, хранится теперь в музее "Яд ва-Шем" как часть нашего общего наследия.

Бруно Шульц (1892, Дрогобыч ? 1942, Гороховец)
Новейшая часть экспозиции этого музея представляет произведения, созданные в концлагерях. В феврале прошлого года здесь открылся вернисаж Бруно Шульца. Он рассказывает об удивительной истории художника и писателя из Галиции, вынужденного в годы оккупации расписывать сказочными сюжетами спальни офицеров СС и комнаты их детей.

Бруно Шульц (1892, Дрогобыч ? 1942, Гороховец) был расстрелян в ноябре при попытке к бегству из концлагеря. У него не было иллюзий по поводу происходящего вокруг. Будучи узником Дрогобычского гетто, он был вынужден разрисовывать сказочными сюжетами стены домов, в которых жили эсэсовцы. Но изменить себе как художнику и как человеку Бруно Шульц не мог. В картинах, созданных им в доме нацистского изверга Феликса Ландо, Шульц написал автопортрет и портреты своих близких. Это стало его последним произведением. На следующий день, сразу после того, как он получил свою хлебную пайку, Шульц был застрелен эсэсовцем. Его работы были сохранены, и теперь выставлены в музее искусств Холокоста в мемориале "Яд ва-Шем".

***
Способность творить в нечеловеческих условиях, когда приходилось вести каждодневную борьбу за выживание, выражать радость и отчаяние, создавать, несмотря ни на что, красоту, была неотъемлемой частью образа жизни и мышления художников, вокруг которых в буквальном смысле рушился мир. Посетители музея искусств Холокоста в мемориале "Яд ва-Шем" получат незабываемые впечатления, смогут заглянуть в мир художников, сохранивших крепчайшие связи с непреходящим, вечным наследием.

Музей искусства Холокоста в мемориале "Яд ва-Шем"
Мемориальный комплекс "Яд ва-Шем", Иерусалим
Часы работы: вскр.-ср. 9:00-17:00
Чтв. 9:00-20:00
По пятницам и в канун еврейских праздников: 9:00-14:00
По субботам и еврейским праздникам музей закрыт

www.yadvashem.org

http://www.shalom-magazine.com/




Феликс Нуссбаум. История жизни в автопортретах (11 декабря 1904, Оснабрюк - 9 августа 1944, Освенцим)
Подробности: http://www.liveinternet.ru/users/2010239/post122414098/

 



 
Версия для печати